Рады обе соседки, рада и Марийола. И не удивительно! Пошел лишь второй год, как синедрион женщин квартала установил, что Марийола заневестилась, и ее вводят в общество,— правда, пока только прислуживать на праздниках, но для нее и этого достаточно. После первой славы она полгода жила воспоминаниями о ней, а полгода упивалась надеждами на будущую. Была она как раз в том возрасте, когда из-за всякой мелочи, невинного пустяка, своей или чужой ошибки бросает в краску; когда каждая туфелька тесна и ножка просто рвется наружу, а взгляд
из-под длинных ресниц, взгляд... черт побери совсем! Мать причесывает ее и сердится, что дочка шалит. Бранит за густую длинную косу, бьет гребешком в спину, а Йола заливается веселым смехом.

* * *
Пробило десять. Появились первые гости. Первой пришла соседка Сика, Марийолина мать, пришла поздравить с праздником и поглядеть на дочь, проверить, как причесана, как сидит на ней платье, как она себя ведет. На скорую руку поправляет ей волосы, платье, одергиват