дукатов, голые мы, голодные, клянусь богом, три дня не...— бубнит, как из бочки, один из цыган с толстенными губами, глупым выражением лица и глаз.
— Заткнись! — кричит ему первая скрипка, и все налетают на незадачливого просителя и безжалостно его колотят кулаками и барабанными палочками.
— Дубина стоеросовая! — покачивая головой, бранит его первая скрипка и, указывая на Ивко, продолжает: — Ты не знаешь газду Ивко, как мы его знаем,— он ударяет себя кулаком в грудь,— три дня, горе цыганское, поганец, масурчанин трактирный, бесплатно будешь ему играть, пока
он тебя не прогонит — будешь играть, а когда прогонит, тогда только скажешь ему: «Спасибо!!!» Двадцать лет мы знаемся с нашим газдой Ивко, и никогда не было таких речей. Уходи, проказа! — И все опять принимаются его колотить и выталкивают со двора.— Если мы цыгане, это не значит, что надо цыганить! — наставляет его первая скрипка у ворот.
— Опозорил он нас, газда Ивко, вконец опозорил! — оправдываются они хором.
— Не здешний