округу.
— Эй, ты чего в праздник бьешь человека! — доносится из соседнего двора голос Йордана.— Разве у цыгана нет души? О боже, боже, до чего люди злы!
— Довольно! — сердито кричит Ивко, услыхав замечание Йордана и увидав, что любопытные соседи повисли на заборах.
— Ой, газда Ивко! Огнем жжет меня от такого позора! Кто из вас, цыгане, его привел, признавайтесь!
— Калакурдия! — выпаливает один из музыкантов и указывает на него пальцем.
— Калакурдия,— подтверждают остальные. Калакурдия, услыхав лишь свое имя, сует скрипку
под мышку и кидается наутек, но музыканты, чтоб спасти своих цыганят, его ловят и в один голос твердят, что нанимал масурчанина он, и тут же, у ворот, его колотят. Теперь град ударов обрушивается на Калакурдию.
Ивко досадна эта свара, он знает, что ссора не к добру.
— Оставьте его! — просит Ивко, и цыгане уходят вместе с изгнанным барабанщиком, возвратив ему барабан, палочки и угольник; потом, словно ничего не случилось, останавливаются перед