жениха.
Кирпичи в коридоре выкрашены киноварью, и вот уже два дня, как Ивко не смеет курить в комнатах, а свои туфли оставляет едва ли не у самых ворот и в одних чулках проходит по крашеному полу беленого коридора в комнаты, а учеников опрятная хозяйка не пускает и в коридор. Они со двора зовут: «Тетушка, тетушка, эй!» — и она с террасы отдает им наказы и выслушивает — словно серенаду под балконом — их доклады.
Потому Ивко редко заходит домой, а еще реже — в комнаты. В последние же дни он и сам не знает, что ему, собственно, делать. Желая помочь, он мечется по двору, пока жена не прикрикнет на него, чтобы не мешался. Тогда он сунется в лавку, повертится там и снова бежит, будто по делу, и все впустую. Просто места себе на находит. Чуть где присядет, ему уже кажется, что он зря теряет время, и он вскакивает и снова куда-то бежит.
— Куда ты, мастер Ивко? Сядь, мил человек, посиди маленько! — останавливают его люди.
— Недосуг мне, дела не дают. Ведь послезавтра слава у меня! Будьте