здоровы и милости просим! — скажет и пойдет слоняться дальше, точно безголовая муха. И еще воображает, будто делает что-то полезное,— сидеть сложа руки — это ему хуже смерти. Так и бродит, и где только увидит знакомых, подойдет и усядется, устало отдуваясь.
— Душа вон,— только и скажет.
— Что такое? — спросят его.
— Да как же? Ведь на юрьев день слава у меня!
— Знаем, знаем,— скажут люди,— посиди отдохни!
— Не могу, дела. До свиданья! И здороваться с вами не стану, ежели не придете.— И заспешит дальше. Обойдет несколько трактиров, выпьет в каждом по шкалику ракии, угостит кого-нибудь, потом подастся на окраину, побродит там, наконец проголодается и тогда уж отправится восвояси.
В канун юрьева дня Ивко пришел домой раньше. Допоздна помогал жене на кухне, потом вынул из сундука и собственноручно почистил свою одежду. Внимательно осмотрел длинный, черный сюртук, сшитый еще в ту пору, когда он впервые стал членом одной депутации. Очень длинный, почти до лодыжек, сюртук