слободе пели тихо-тихо, чтоб не услышали турки, о молодом гяуре и о некой Зейне! Старого Замфира охватывает сладостная грусть и, сидя под цветущими маслинами которые и в то время так же благоухали, он тихо сокрушается о своей ушедшей молодости. Несколько дней, пока цветут маслины, чорбаджи Замфир неохотно покидает дом и редко выходит в город. Сидит, курит, пьет кофе, ликер, дает распоряжения, советы, бранит, но и когда сердится или кого отчитывает, расположение духа все равно у него хорошее.
Это был старый сердцеед, неоднократно фигурировавший в песнях рядом с именами многих женщин, ныне уже добронравных и примерных старых матрон. Молодежь нынче не поет этих песен, а если и поет, не знает, о ком они сложены.
И сейчас, даже в преклонном возрасте, хаджи Замфир не прочь кольнуть какую-нибудь свою прежнюю пассию.
— О-о-о, Мада! — восклицает он, повстречавшись со своей старой знакомой.— Где твоя краса?!
— Э, хаджи,— отвечает Мада,— прошло наше времечко!..
— Прошло,