на его измученное лицо. Мане была приятна торжественная, предпраздничная полутьма, мерцание лампады, то совсем угасающей, то вдруг вспыхивающей, отчего свет и тьма то и дело теснят друг друга на пестром ковре, покрывающем пол...
Он думал о Зоне, об их сегодняшней встрече и разговоре, о Манулаче, о просинах, об их свадьбе и жизни после свадьбы и испуганно вздрогнул от одной только этой мысли. Вспомнилось глупое хихиканье служанки Васки, а в ушах отчетливо и ясно звенел донесшийся со двора смех гордой дочери чорбаджи. Страшно было даже подумать о том, как смешно и жалко он выглядел, оставшись на улице один, гадко осмеянный дурой служанкой и холодной, бездушной дочерью именитог купца!
Не выходила из головы и присказка: «Надел кобель чикчиры и пустился в хоровод!» И как Мане ни старался ее забыть, она вновь и вновь, точно досадливая муха, которую никак не удается отогнать, возникала в памяти...
Он долго не мог сомкнуть глаз, тщетно пытаясь ни о чем не думать и поскорее