Еще день-другой, и займется, рассветет юрьев день, юный, чудесный весенний праздник. «Юрий с теплом — гайдук с ружьем»,— поется в песне. Испокон веку народ наш радовался этому дню.

Жизнь Вукадина, серба по нациольнальности

В ювелирной мастерской Мане трудятся подмастерье Коте и ученик Поте. Оба углубились в работу. Подмастерье заканчивает серебряный мундштук, заказанный неким Миле, по прозванию Неженка, первейшим в их околотке, да и, пожалуй, во всем городе франтом и прожигателем жизни, а головастый и вихрастый ученик Поте сопит над серебром: чистит заячьей лапой старые сережки, складывая их перед собой в кучку.

Жили-были два попа, но не те два попа, что когда-то оказались одни-одинешеньки на свете и каждый из них горестно думал про себя, что ему жилось бы куда лучше, не будь того, другого,— итак, не те два попа, а другие, и жили они в некоем банатском селе. Как называлось это село, мы не скажем, чтобы люди понапрасну не чесали языки и не потешались над этим селом, ибо оно менее всего повинно в том, что в этой истории будет рассказано. А потом, если уж на то пошло, это вовсе даже не село, а городок. Одна только Большая улица из конца в конец чего стоит, а сколько еще маленьких, и все широкие! Конечно, ни одна из них не мощеная и никогда мощеной не была. Правда, насмешники темишварцы утверждают, будто тротуары в городке коровы съели, но это только по злобе, потому что на самом деле тротуаров здесь отродясь не бывало. После дождя, когда на улице развезет грязь, любители чистоты выстилают тулаей (кукурузными стеблями) узкую дорожку вдоль стен домов — лишь бы пробраться человеку. И вот однажды набрели коровы и, как твари бессловесные, решили, должно быть, что это для них приготовлено, и съели ту-лаю, которая, как всякому известно, служит им кормом. А это видел один темишварец и, грешным делом, разболтал всем — и долго не давали жителям покоя, прохаживаясь на счет прожорливости их коров. Много неприятностей было из-за этого — и драк и разбитых голов, ей-богу! Теперь насмешники утихомирились, а заходя в село, и пикнуть не смеют об этом; некоторые так даже и похваливают: место, мол, сухое, высокое, тротуары вовсе и не нужны. Впрочем, это далеко не так. Напротив: перед каждым домом — канава, полная воды, и чуть начнет она просыхать, с небес, согласно бечкерекскому «Большому календарю», опять снисходит благодать господня, и канава вновь полным-полнехонька воды и сулит наслаждения днем и ночью. Днем бродят по канавам окрестные ребятишки, купая штаны до самых задов, а ночь одно удовольствие послушать лягушачий концерт. Некоторых певиц живущие по соседству узнают по голосам, У одной лягушки, например, которая вот уже несколько лет во всю мочь дерет глотку, голосина, как у быка, на полсела слышно. И никто, даже неугомонная детвора, с ж таким упоением шлепающая по лужам после дождя, не ж трогает горластую. Так, надо полагать, и доживет она Ж здесь до глубокой старости, пока не отправится к праотцам.

Семеро поднимались цепочкой по каменистой тропе. В горах бушевала гроза, и дождевики, накинутые поверх рюкзаков, делали путников похожими на странных горбатых контрабандистов. Шли молча, над головой почти непрерывно грохотало, эхо грома перекатывалось между скалистыми отрогами, словно раскачивалось в исполинской люльке; с трудом распознаешь, где гром, а где — его отзвук.

Они зашли в летнее кафе на Небозизеке. Камилл с легкой грустью обратил внимание, что Павла случайно выбрала именно тот столик, за которым два года назад сидел он, поджидая Ивонну.

В первом же цветочном магазине на пути с вокзала Камилл купил букет роз. Строго говоря, это Павла должна бы встречать его, вернувшегося с военной службы; но вряд ли она до этого додумается (тем более что Камилла отпустили днем раньше срока и Павла вправе ждать его только завтра).

Руженка и всегда-то не очень понимала иронию. Правда, за эти десять лет она, по крайней мере внешне, стала прямо-таки светской дамой: даже на работе прическа — словно только что от парикмахера Антуана, экстерьер— будто от Елены Рубинштейн, хотя и в отечественном варианте; только вот голова тяжелая после каких-то там двух бокалов — да, милая моя, не скоро еще преодолеешь ты в себе прежнюю Руженку...